Шли они сорок минут. Через весь райцентр, по пустым улицам, мимо тёмного рынка, мимо закрытой почты, мимо старой школы, где когда-то учился Артём. Наталья ног не чувствовала, только слышала, как скрипит под валенками снег и цокают по наледи собачьи когти. Белка несколько раз останавливалась и оглядывалась туда, где осталась горка. Наталья тоже останавливалась и ждала, не тянула. Белка стояла, потом снова шла.
У калитки Наталья долго не могла попасть ключом в замок. Пальцы не слушались.
В доме было тепло. Наталья расстелила синее одеяло у порога, у самой двери, и Белка сразу легла на него, носом в щель под дверью. Наталья поставила рядом миску с водой и другую, с кашей, которая оставалась с обеда. Белка не притронулась ни к той, ни к другой. Наталья сняла валенки и шаль, а пальто так и не сняла, забыла. Подвинула к двери старое кресло и села. Ложиться не хотелось. Ей казалось, что стоит лечь, и собака встанет и уйдёт.
Сидела, смотрела на рыжую спину у порога и думала о том, что весь день не могла решиться, а решилась только вечером. И о том, почему утром не пошла к завхозу и не сказала, что собака её и она её заберёт. Потому, наверное, что не знала, пойдёт ли Белка. И не знала, пойдёт ли она сама. Одно дело сидеть на лавке и ждать вместе с кем-то. Другое дело взять этого кого-то к себе. Взять и отвечать. А потом подумала, что утром Белка всё равно попросится на улицу, и дверь навсегда не запрёшь. Убежит в первый же раз, как Наталья выйдет за дровами. Прибежит на горку, а там ловцы. Значит, надо идти к завхозу. Мысль эта была простая и ясная, и Наталья даже удивилась, как это раньше не пришла. С ней она и задремала в кресле под утро.
Белка подняла её в семь. Стояла у двери, скребла лапой и поскуливала.
— Сейчас, сейчас. — Наталья вскочила, охнула, потому что затекла спина, и стала одеваться. — Пойдём. Только вместе пойдём. Поняла? Вместе.
Белка, конечно, ничего не поняла. Как только Наталья пристегнула поводок и открыла дверь, она рванула, и Наталья чуть не упала с крыльца. Бежала Белка напрямик, не разбирая дороги, к горке, а Наталья бежала за ней, держась за поводок обеими руками, задыхаясь, в незастёгнутом пальто.
— Да не беги ты! Не беги, говорю! Успеем!
Было около восьми, когда они поднялись к больнице. Ловцов ещё не было. Наталья привязала поводок к лавке, Белка сразу легла на ступеньку, мордой к дверям. Наталья отдышалась и постучала в стекло вахты.
— Петрович, позови завхоза.
— Он к половине девятого только.
— Я подожду.
Петрович перевёл глаза с собаки на поводке на Наталью и вдруг заулыбался во весь рот.
— Увела, значит?
— Увела.
— Ну ты даёшь, Наталья. Ну ты даёшь.
Завхоз пришёл в половине девятого. Плотный, лысый, в меховой шапке, с портфелем под мышкой. Петрович перехватил его на крыльце, что-то сказал, и завхоз остановился и оглядел Наталью сверху вниз.
— Ваша, что ли?
— Моя, — сказала Наталья и встала. — Теперь моя. Я её заберу.
— Да она у вас вон, у крыльца лежит. Это вы называете «заберу»?
— Я её на поводке водить буду. При мне будет. На людей не кинется.
— Она на носилки кинулась. На людей.
— Не будет. Я держать буду.
Завхоз перевёл взгляд на Белку. Белка лежала мордой к дверям.
— Чтоб на людей не кидалась, — сказал он наконец. — Ещё одна жалоба, и я сам не знаю, что будет.
— На поводке будет. При мне. Слово даю.
— Слово, — завхоз хмыкнул. — Ладно. Пойдёмте.
Наталья пошла за ним в кабинет и стояла у двери, пока он, ворча, искал в телефоне номер, а потом звонил и говорил кому-то, что заявку на больницу снимают, собака хозяйская, хозяйка нашлась. Положил телефон на стол.
— Довольны?
— Спасибо.
— Да не за что. Только смотрите. На поводке.
Наталья вышла на крыльцо, и только тогда у неё задрожали колени. Она села на лавку рядом с Белкой. Петрович стоял у перил.
— Ну, — сказал он. — Хозяйка.
Наталья отвернулась, чтобы он не видел её лица.
Слово своё Наталья держала. Каждое утро, к восьми, она приводила Белку на поводке к больнице, сидела с ней на лавке, сколько хватало сил на морозе, полчаса, сорок минут, потом уводила домой. Почти до середины февраля, пока в приёмном меняли трубы, а трубы ждали из области, скорые подъезжали к главному крыльцу. Если подъезжала скорая, Наталья брала поводок покороче и вставала между Белкой и машиной. Белка рвалась, лаяла, хрипела в ошейнике. Наталья держала. Потом Белка лаяла уже не так. Потом только вставала и не сводила глаз с машины. А к концу третьей недели, когда к крыльцу подъехала очередная скорая, Белка подняла голову, проводила носилки глазами и снова опустила морду на лапы. Наталья тогда долго сидела и не могла понять, рада она или нет. Петрович сказал, что завхоз выходил на крыльцо и поглядел на них.
— Пусть, говорит, лежит. Раз смирная.
В эти же недели, в самом конце января, к лавке подошла незнакомая женщина. Невысокая, сухая, в пуховом платке, с хозяйственной сумкой. Остановилась и долго разглядывала Белку, потом Наталью.
— Это вы, значит, её забрали?
— Я, — сказала Наталья. — А вы кто?
— Я из Покровки. С Григорием Ильичом через дорогу жили. Зять мой сюда по делам ездит, спросил у вахтёра вашего, куда Белка делась. А тот говорит, Наталья, мол, забрала, из нижнего конца. Я и попросилась с ним. Посмотреть хотела, кому досталась.
Женщина присела на край лавки и поставила сумку на колени.
— Мы её брали, — сказала женщина. — Как он помер, сразу и взяли. Привязали в сарае, чтоб не убежала. Она верёвку перегрызла за ночь и ушла. Мы её второй раз привели — опять ушла. Ну и плюнули. Совестно мне потом было. Думала, пропадёт.
— Не пропала.
— Вижу.
— Он бирюком жил, Григорий-то, — сказала она. — Жена у него давно померла, детей не было. Ни с кем не дружил, никого к себе не звал. Слова лишнего не скажет. А с собакой разговаривал. Идёшь мимо, а он сидит на крыльце и говорит ей что-то, говорит. Мы смеялись. Думали, на старости лет совсем умом тронулся. А теперь вот думаю, может, и не тронулся. Может, ему просто больше не с кем было.
— Вы её не обижайте, — сказала женщина, вставая. — Она хорошая. Глупая только.
— Не обижу.
— Ну и ладно.
Женщина ушла к воротам, где её ждала старая машина, и больше Наталья её никогда не встречала. Про себя она так ничего и не рассказала. Не смогла. Да и что рассказывать? Что у неё тоже есть с кем разговаривать, только этот кто-то в Москве и ему всегда некогда?
С середины февраля, когда завхоз махнул на них рукой, Наталья стала отпускать Белку одну. Сначала боялась. В первый же день Белка, едва Наталья отстегнула поводок у калитки, умчалась на горку и не вернулась ни к обеду, ни к вечеру. Наталья пошла за ней, когда стемнело. Белка лежала на ступеньке и уходить не хотела. Упиралась, тянула назад, садилась на снег. Наталья тащила её через весь райцентр, ругалась шёпотом и думала, что зря всё это затеяла. Через неделю было то же самое. И через две.
А в начале марта Наталья пришла вечером на горку и Белки у крыльца не нашла. Петрович вышел ей навстречу.
— Ушла, — сказал он. — Сама. Как стемнело, встала и пошла. Я гляжу — к воротам. Думал, может, в Покровку. А она вниз, к вам.
Наталья заторопилась обратно. Белка сидела у её калитки, на снегу, мордой к двери дома. Другой дорогой, видно, бежала.
— Ты чего это? — Наталья остановилась, задыхаясь. — Ты чего тут сидишь?
Белка повернула к ней голову и вильнула хвостом. Один раз. Такого Наталья раньше не видела.
С тех пор Белка возвращалась сама. Утром убегала, вечером приходила. Сначала каждый день бегала на горку, потом через день, а к апрелю, бывало, и вовсе лежала на крыльце у Натальи и следила, как та колет дрова.
Жизнь у Натальи пошла какая-то другая. Не лучше и не хуже, а просто другая. Раньше она могла за весь день не выйти за калитку, а теперь каждое утро ходила с Белкой на горку и обратно, и люди на улице с ней здоровались. Не только знакомые, а вообще все. Желали доброго утра и кивали на собаку. Кто-то спрашивал, чья, Наталья отвечала, что её, и каждый раз ей становилось неловко и тепло, как от доброго слова. В аптеке девчонка, та самая, что разболтала Елене, всплеснула руками и закричала на весь зал, что вот, мол, это та женщина, которая собаку от больницы забрала. Наталья хотела рассердиться, но не рассердилась и даже купила у неё витамины, которые ей были совсем не нужны.
— А вы с ней к нам заходите, — сказала девчонка. — Мы на неё хоть поглядим.
— Она в аптеку не пойдёт, — сказала Наталья. — Она только больничные двери признаёт.
— Ну тогда сами заходите. Просто так.
И Наталья заходила.
Артём звонил, как обычно, в воскресенье, раз в месяц. Наталья говорила, что всё хорошо. Про собаку не рассказывала. Может, боялась, что сын посмеётся. А может, не хотела, чтобы сын опять заторопился как раз тогда, когда она начнёт рассказывать самое главное.
А в конце апреля, в одно обыкновенное утро, Наталья поняла, что весь вчерашний день телефон пролежал у неё в комнате на подоконнике, а она о нём ни разу не вспомнила. Она стояла посреди кухни и вертела этот телефон в руке, как чужую вещь. Пропущенных не было. Положила обратно и пошла во двор, потому что Елена уже кричала через забор.
— Наташа! Наташа, иди сюда! Ты погляди, что твоя рыжая наделала!
Белка сделала подкоп под старой, давно гнилой штакетиной и пролезла к Елене в огород. Елена с утра сгребала прошлогоднюю ботву и повесила свои рабочие рукавицы на забор, а Белка одну утащила. Теперь сидела посреди Натальиного двора с рукавицей в зубах и очень серьёзно ждала, что ей скажут.
— Отдай, — сказала Наталья.
Белка не отдала.
— Отдай, кому говорю!
Белка встала и отошла на два шага. Рукавицу держала крепко.
— Да пусть уж, — сказала Елена. — Всё равно дырявая. Ты мне забор только почини, Наташ. Она ж мне всю рассаду потопчет.
— Какую рассаду? У тебя ещё и грядки не вскопаны.
— А потом потопчет! Чини, говорю.
Наталья принесла из сарая молоток и гвозди, нашла в углу у поленницы старую доску и полдня возилась с этим забором. Била себе по пальцам, ругалась, снова била. Елена стояла по ту сторону, давала советы и смеялась. Белка лежала на крыльце, положив морду на свою рукавицу, и следила за ними одним глазом. Ухо у неё висело, как всегда. А доска встала на место, кривовато, но крепко.
— Ну вот, — сказала Елена, когда Наталья наконец выпрямилась. — Можешь же, когда хочешь.
— Могу, — сказала Наталья и засмеялась.
— Я тебе вот что скажу. — Елена облокотилась на прибитую доску, проверила, держит ли. — Ты с этой собакой на человека стала похожа. А то ходила, как тень. Я уж думала, болеешь чем.
— Болела, — сказала Наталья. — Давлением.
— Ага. Давлением. — Елена хмыкнула и ушла к своей ботве.
Вечером того же дня, в воскресенье, Наталья стояла у калитки и ждала Белку. Та после обеда ушла куда-то по своим собачьим делам, может, на горку, может, к рынку, а может, просто бегала по улицам. Наталья уже не боялась, что она не вернётся. Солнце садилось за тополя, пахло дымом и мокрой землёй. Где-то на соседней улице лаяла собака, и Наталья сразу узнала, что не её.
В кармане зазвонил телефон.
— Мам, привет! — Голос у Артёма был обычный, торопливый и ласковый. — Как ты там? Всё хорошо?
Наталья открыла рот, чтобы ответить, как отвечала всегда, что всё хорошо и беспокоиться не о чем. И вдруг сказала совсем другое.
— Ой, Тём, у меня тут такое! Собака у Елены рукавицу украла!
— Чего? — не понял Артём. — Какая собака? У Елены собака?
— Да не у Елены! У меня!
— У тебя?! — Артём замолчал, потом засмеялся. — Мам, ты серьёзно? У тебя собака? Ты ж мне щенка не разрешила! Я помню, я тогда весь вечер ревел!
— Я знаю, — сказала Наталья. — Я слышала.
— Ну так что там с рукавицей? — спросил Артём, помолчав.
И Наталья рассказала. Про рукавицу, и про забор, и про то, как она била себе по пальцам. Про Петровича, который зовёт её теперь хозяйкой. Про девчонку из аптеки, которая зовёт заходить просто так. Про то, как Белка лежит на крыльце и следит одним глазом. Про больницу тоже рассказала, но коротко, без деда из Покровки и без того вечера на лавке. Это было её, и сын бы не понял. Или понял бы, и тогда ему стало бы неловко.
Артём слушал. Переспрашивал. Смеялся. Спросил, какой породы, и Наталья ответила, что рыжей, и он опять смеялся. Потом сам рассказал, что у них в конторе завели аквариум и рыбки всё время дохнут, потому что все их кормят, кто во что горазд, и что он один раз покормил их печеньем. Наталья смеялась вместе с ним, хотя и не очень поняла, зачем им в конторе аквариум.
Проговорили они двадцать минут. Наталья потом проверила на телефоне и даже не поверила.
— Ладно, мам, — сказал наконец Артём. — Побегу. Ты это… Фотку пришли собаки своей. Ладно?
— Пришлю.
— Ну всё. Пока!
— Беги, сынок.
Наталья убрала телефон в карман и постояла, глядя, как садится солнце. Из-за угла выскочила Белка. Бежала она не спеша, рысцой, свесив язык, и вислое ухо болталось на бегу. В зубах у неё была ветка, длинная, сухая, неизвестно где подобранная. Белка подбежала к калитке и остановилась.
— Ну, явилась, — сказала Наталья и открыла калитку. — Заходи давай. Нагулялась?
Белка зашла во двор, бросила ветку у крыльца и легла рядом, на тёплые после солнца доски.
Наталья закрыла калитку и пошла в дом. Телефон она так и оставила в кармане пальто, на вешалке в сенях. А фотографию собаки отправила только через три дня, когда вспомнила.
Василиса М.
