Корректор Капитанаки — грек, пострадал за свою фамилию, которую комиссары поняли: Капитан Аки.
Кто-то из нас спросил латышей: — Товарищи, за что вы нас арестовали? — Вы сам знаете, за что, — сказал товарищи. Не скрыли от нас: на Ленина было совершено покушение и нас берут как заложников.
Мое место возле парашки, спать очень трудно. Измученный, подхожу к дверной решетке покурить, и пока курю, старик надзиратель тихонько говорит мне о том, что русский народ теперь, как Израиль, вышел и Египта, а в Палестину придут разве только дети наши, нам уже не видеть Палестины.
Вчера получил один дорогой немецкий журнал и был поражен: журнал выходит теперь в совершенно таком же виде, как и десять лет тому назад. Продается почти по такой же цене! Значит, война и голод у них только на поверхности, а внутри все сохраняется. И дети учатся, и писатели, журналисты, ученые, педагоги — все неустанно работают... У нас же никто ничего не делает: буржуазия чистит улицы, студент торгует газетами, крестьяне лежат, рабочие частью на фронте, частью в тылу. Значит, в самом деле, мы — совершенно пустое место в мире.
Утром сегодня прибежал С-в: офицер, дворянской фамилии, человек вполне благородный: — Сейчас еду в комиссариат записываться инструктором: как же реагировать на немцев, я же не пораженец. Вижу, издергался человек, больной. — Бросьте! — говорю, — у вас дом отобрали, за квартиру в своем доме постоите, лишили погон, чинов, орденов, неужели вам мало? Он смутился: — А как же тут жить? — Мышкой, — говорю.
Вдруг с улицы три военных человека: — Подождите, — говорят, — не выходите — сейчас летит аэроплан, может бомбу бросить: тут безопасней. Из столовой человек выходит: — Русский или германский? — Германский, белый с крестом. — Ну, германский не бросит. Ничего не понимаю: почему германский аэроплан не бросит бомбу, а русский может бросить?
Утро — иду, весна! Только калоши худые. Светится небо, все ликует, а голубей на улицах ни одного: выловили или сами подохли.
С винного завода с горы мужики сорокаведерную бочку пустили вниз к себе через ручей на деревню. У ручья бочка на камень наткнулась и треснула, а спирт весь в ручей — какой тут ручей, так грязная кашица вместо воды. С горшками, с чашкам кинулись из деревни бабы и вычерпали грязь. И другая, и третья бочка — сколько тут бочек полопалось во время грабежа. Теперь у них продается спирт на два сорта: чистый, по 200 р. за четверть, и ручьевой, вчетверо дешевле.
Вчера мужики по вопросу о войне и диктатуре вынесли постановление: «Начинать войну только в согласии с Москвою и с высшей властью, а Елецкому уезду одному против немцев не выступать».
Земля вздымается. Молочница в четыре часа утра проходила с мальчиком по тому месту, где в три часа на заре людей расстреливают, баба эта нам рассказывает, будто земля тут вздымается: живые, недострелянные шевелятся.
Шпага старого нотариуса: два матроса спорили между собой, оружие шпага (принадлежность мундира) или не оружие. Решив, что оружие, они взяли шпаги и с ними продолжали обыски, наводя ужас на население.
Комиссар народного просвещения, чувствительный человек, исполненный благими намерениями, выпустил для нашего города три замечательных декрета.
Первый декрет о садах: уничтожить перегородки в частных садика за домам и сделать из всех бесчисленных садов три: Советский сад № 1, Советский сад № 2 и Советский сад № 3.
Второй декрет: гражданам запрещается украшать себя ветвям сирени, бузины, черемухи и других плодовых деревьев.
Третий декрет: ради экономии зерна, равно как для осуществления принципа свободы выпустить все певчих птиц.
В то время как комиссар народного просвещения сочинял эти декреты, кровожадная жена его у могилы трех растерзанных мещанами при обыске красноармейцев клялась, что за каждую голову убитых товарищей будет снесено сто буржуазных голов.
