Нотариус в Сосновке, полная женщина в очках на цепочке, зачитала завещание за пять минут, и Наталья Сергеевна Орлова вышла на крыльцо конторы с папкой бумаг и с таким чувством, будто её обманули. Не в том смысле, что недодали, а наоборот: слишком много дали.
Сорок два года, сократили в сентябре, съёмная однушка в городе, с мужем развелась три года назад и ничего не нажила, кроме привычки считать копейки. И вдруг дом. В деревне, которую она не видела тридцать лет. От тётки, которую помнила по одной карточке да по чёрному платку на материнских похоронах.
– Дом с участком, двенадцать соток, баня, колодец, – сказала нотариус. – И ещё тут записано, – она заглянула в бумагу, – «кот Барон, в возрасте около двенадцати лет». Юридически это не имущество, но завещательница настояла на упоминании.
– Кот? – переспросила Наталья.
– Кот, – подтвердила нотариус, глядя поверх очков с такой профессиональной нейтральностью, что нельзя было понять, шутка это или нет.
До Заозёрья добиралась на рейсовом автобусе, потом пешком три километра от трассы, потому что автобус в деревню не заходил с тех пор, как закрыли ферму. Ноябрь стоял голый, серый, мокрый.
Деревня оказалась маленькая. Тётин дом был на самом краю, у озера: пятистенок с мезонином, с резными ставнями, когда-то голубыми, а теперь выцветшими до цвета старой джинсы, с покосившимся журавлём над колодцем и с огромной черёмухой у калитки, голой, чёрной, похожей на ведьмину метлу.
Наталья остановилась у калитки, достала из сумки ключ, тяжёлый, ржавый, нотариус дала. И увидела кота.
Он сидел на лавке возле крыльца. Большой, серый, с рыжеватым отливом по бокам, с широкой, как лопата, мордой. Сидел прямо, подобрав лапы и обвив их хвостом, как сидят изваяния, и смотрел не на неё, а мимо, на дорогу.
Не шелохнулся, когда она открыла калитку. Не повернул головы, когда скрипнули петли. Только когда она подошла совсем близко, медленно перевёл на неё жёлтые, прозрачные глаза и посмотрел так, что Наталье стало неловко, будто она пришла не в свой дом.
– Здравствуй, – сказала она. – Ты, наверное, Барон.
Кот не ответил. Он ещё секунду смотрел, потом слез с лавки, прошёл мимо неё к крыльцу, поднялся по ступенькам и сел у двери. И стал ждать.
– Ну да, – пробормотала Наталья. – Конечно. Хозяйка пришла, открывай.
Она вставила ключ в замок, и замок, к её удивлению, повернулся легко, без скрипа, как будто его смазывали вчера.
В доме пахло холодом, старым деревом, сушёной мятой и чем-то ещё, неуловимым. Наталья остановилась в сенях. Барон проскользнул мимо её ног и пошёл вперёд, не оглядываясь, уверенно, как хозяин показывает гостье комнаты.
Кухня была большая, с русской печью, занимавшей почти треть пространства, с выскобленным добела столом и лавками вдоль стен. На подоконнике стояли горшки с геранью, давно засохшей, коричневой. На стене висели ходики: стрелки замерли на половине четвёртого. Под ними, на гвозде, чей-то фартук. Наталья подняла руку и тут же опустила. Трогать было как-то нельзя.
В горнице обнаружились железная кровать с никелированными шишечками, комод с зеркалом, этажерка с книгами и несколько фотографий на стене.
Она села на лавку прямо в куртке и вдруг почувствовала, как устала. Не от дороги, от всего: от сентября, от слова «сокращение», от разговоров с бывшим по телефону, от вечного счёта в голове. Тут, в нетопленой чужой избе, было тихо, как под водой.
Барон запрыгнул на подоконник, сел среди сухих гераней и стал смотреть на неё. Просто смотрел.
– Не смотри, – сказала Наталья. – Я тут не останусь. Ты не думай. Я дом продам, это сразу ясно. Тебе я найду хороших людей. Я не зверь, не бойся. Но жить здесь я не собираюсь. У меня своя жизнь в городе.
«Какая жизнь, – подумала она сама. – Однушка на съёмной, диплом, безработица».
Кот зевнул, показав розовый язык, и отвернулся к окну.
Первым делом надо было протопить. Наталья вышла в сени, нашла в углу дрова, аккуратно сложенные под лестницей, колотые и сухие, такие ровные, что рука не поднималась брать. Печь она видела только в детстве, у бабушки, и растапливала впервые в жизни, тыча спичкой в бересту и роняя угольки на пол.
Дым повалил в избу, она закашлялась, распахнула дверь, а кот, сидевший на пороге, посмотрел на неё с таким выражением, будто хотел сказать: «Да у тебя тяга закрыта, горе луковое». Она нашла заслонку, потянула, и огонь загудел.
К вечеру в избе стало тепло. Наталья сидела на лавке у печи, пила чай из тётиной эмалированной кружки с отбитой ручкой и ела хлеб с сыром, купленный в Соснове. Барон лежал напротив, на тёплой печной приступке, вытянувшись во всю длину, и мурлыкал так громко, что слышно было через всю кухню. «Как трактор», – подумала Наталья. И сама удивилась, что ей вдруг стало спокойно.
Утром Наталья проснулась от холода. Печь прогорела, в избе стоял зябкий серый свет, а на её ногах, поверх одеяла, лежало что-то тяжёлое, тёплое и мурчащее. Она осторожно приподнялась. Барон лежал, свернувшись в огромный серый калач, и спал, положив подбородок на её лодыжку. Когда она пошевелилась, он приоткрыл один глаз, но не сдвинулся.
– Ты что, на мою ногу лёг? – прошептала она.
Кот закрыл глаз.
Она лежала, глядя на потолок с тёмными потёками, и думала: ладно, это ничего не значит. Продаём дом, пристраиваем кота. План такой: сегодня найти телефон агентства, завтра приедет оценщик, на следующей неделе дом выставим. Кота она отвезёт в Сосново, там есть частная ветлечебница, у них, наверное, есть передержка.
Она не собиралась быть жестокой. Просто ясно видела: ей сорок два, работы нет, денег нет, и заводить кота, да ещё такого, огромного, старого, угрюмого, нет никакой возможности. Корм, лекарства, ветеринар, всё стоит денег. Она не вытянет.
К десяти она уже собрала в сумку, привезённую из города, самое необходимое: паспорт, документы на дом, зарядку. Достала из шкафа пустую картонную коробку из-под обуви и пробежалась глазами по избе. Кота на виду не было. Она вышла в сени, на крыльцо и увидела его на лавке: он опять сидел на той же лавке, вытянувшись в струнку и глядя на дорогу.
– Ну что, – сказала она, подходя. – Поехали, Барон.
Кот не двинулся.
Она взяла его на руки. Он оказался неожиданно тяжёлым, килограммов семь, не меньше, и не сопротивлялся, не царапался, а повис мешком, как умеют висеть только коты, которые давно решили для себя, что с судьбой не спорят. Наталья неловко запихнула его в сумку. Он смирно лёг. Она застегнула молнию до половины.
– Прости, – буркнула она. – Так лучше. Поверь мне.
Она вышла за калитку. И тут из-за соседнего забора, невысокого, жердяного, раздался голос:
– Это ты куда это его потащила, девка?
Наталья обернулась. У забора стояла маленькая сухая старушка в тёмной шали, в огромных валенках и с палкой. Лицо у неё было как печёное яблоко, всё в морщинах, а глаза острые, чёрные, цепкие.
– Здравствуйте, – сказала Наталья растерянно. – Я Клавдии Ивановны племянница. Наталья.
– Знаю, что Наталья. Я Евдокия Матвеевна, баба Дуся. Мы с твоей тёткой шестьдесят лет через забор перекликались. Ты, значит, кота везёшь?
– В Сосново. В ветлечебницу. Там ему найдут…
– Найдут, – повторила баба Дуся. – Как не найти. А ты знаешь, девка, что он тебя ждал?
– Кто? Кот? Меня?
– Он самый. – Старуха оперлась на палку. – Клавдия померла в августе. На огороде, у грядки с морковкой, упала и всё. Он рядом сидел, пока я не пришла. Её похоронили, а он на крыльце остался. Три дня не ел. Потом поел, но в дом не заходил. До самой твоей приезжей поры, почитай, три месяца на лавке просидел. И дождь, и холод. Я ему и в сарае постелила, и в сенцах, так нет, он на лавку. Сидит, на дорогу смотрит.
– Он… Клавдию ждал, – тихо сказала Наталья.
– Нет. – Баба Дуся покачала головой. – Нет, девка. Он не Клавдию ждал. Он ждал, кто придёт. Он дом держал, пока придёт хозяин, а то дом без человека пропадёт, это любой кот знает. Вот ты пришла. Дождался. А ты его из дома.
Наталья стояла посреди дороги, с сумкой в руках, из которой на неё смотрели две жёлтые прозрачные лампочки. Ветер шевелил голые ветви черёмухи. Она села на корточки, расстегнула молнию до конца и сказала:
– Вылезай.
Баба Дуся пригласила её к себе чай пить. Дом у неё был такой же, как у Клавдии: пятистенок, русская печь, бревенчатые стены, закопчённые временем, и в красном углу иконы в рушнике.
Пахло квашеной капустой, тёплым хлебом и кошачьей мисочкой с молоком. Кот у бабы Дуси был свой, рыжий, ленивый, по кличке Маркиз, и он на Барона даже не взглянул, а Барон, войдя вслед за Натальей, сел у порога и стал ждать, как будто в чужой дом заходить не считал себя вправе.
– Он у нас гордый, – сказала баба Дуся, наливая чай из пузатого самовара. – Шестой год, как они с Маркизом поругались из-за мыши, так друг на друга и не глядят. А я их мирить не лезу. Пусть сами.
– Евдокия Матвеевна, – спросила Наталья. – А откуда он взялся? Тётя Клава его котёнком взяла?
– Нет, котёнком Барон у неё не был. Он у неё лет шесть. Пришёл сам. Помню, зима, лютая, под сорок, Клавдия в магазин собралась, выходит, а на крыльце сидит кот, тощий, что скелет, ухо порвано, наверное, подрался. Смотрит на неё. Она говорит: «Чего тебе?» Он молчит. Она ушла в магазин, вернулась, а он сидит. Она его в дом не звала, а он не просился. Просто сидел. Три дня просидел, на морозе. На четвёртый она не выдержала, говорит: «Ладно, заходи. Вот и вошёл. С тех пор и жили, оба гордые, оба молчаливые.
– Одинокие?
– Одинокие, – кивнула баба Дуся. – Клавдия-то вся жизнь одна. Муж давно умер, детей не нажили. Была у неё сестра Вера, твоя мать. Да поссорились они в молодости.
Наталья замерла с кружкой в руках.
– Из-за чего?
– А я знаю? – баба Дуся пожала плечами. – Из-за мужика, говорят. Вера в город уехала, вышла замуж, а Клавдия осталась. Потом какая-то обида, слово не то сказали, и всё. Тридцать лет не разговаривали. Я Клавдию спрашивала: «Чего ж ты не напишешь?» Она говорит: «Пусть она первая». А Вера, видно, то же самое думала. Гордые обе, как пни. Вот так и прожили. Ты на похоронах-то Вериных была?
– Да, – сказала Наталья. – Я там видела женщину в чёрном платке. Она стояла у ворот кладбища и не подошла. Я тогда не знала, кто это.
– Клавдия и была, – тихо сказала баба Дуся. – Она на автобусе ехала сорок километров да с двумя пересадками. Стояла у ворот. Не решилась подойти. Приехала домой и три дня молчала.
Наталья отставила кружку. В горле стоял комок. Она вдруг вспомнила: тот день, холодный ветер на кладбище, чёрная фигура у ворот, которая на мгновение встретилась с ней глазами и тут же отвернулась. Тогда она подумала: чужая, случайная. А это была тётка. Родная кровь, единственная.
– Евдокия Матвеевна, – сказала она, – я, наверное, посижу в доме ещё пару дней. Надо разобраться.
– А чего ж не посидеть? Посиди.
– Только продавать я всё равно буду.
– Ну, продавай, – равнодушно сказала старуха. – Кто ж тебя держит.
Но глаза у неё при этом лукаво блеснули, и Наталья поняла, что баба Дуся ни на грош ей не поверила.
Первые дни прошли в хлопотах. Наталья мыла полы, выбивала половики, выносила на мороз перины, скребла стол. Каждое движение давалось ей с усилием: руки, привыкшие к клавиатуре, быстро покрылись мозолями, спина ныла, колени тоже. Но странно: чем больше она уставала, тем легче становилось на душе. Мысли, которые в городе крутились в голове по кругу: «что дальше, что дальше, что дальше», здесь отступали. Тело работало, голова отдыхала.
Барон следовал за ней по пятам. Не мурлыкал, не тёрся, не просил еды, хотя ел с аппетитом, когда ему ставили миску. Он просто ходил за ней, держась на расстоянии метра, и наблюдал. Когда она мыла пол, он сидел на лавке. Когда выносила половик, сидел на крыльце. Когда стирала в тазу, сидел на табурете и щурился на пар.
В четверг, разбирая сундук в горнице, она нашла жестяную коробку из-под чая, перетянутую резинкой. Коробка была тяжёлая. Наталья сняла резинку, открыла крышку и обнаружила пачку конвертов. Они были надписаны одним и тем же почерком, мелким, ровным, старательным, почерком человека, который учился в сельской школе при керосиновой лампе: «Вере Ивановне Корниловой». Ни адреса, ни марок.
Она взяла верхний конверт. Не запечатан. Внутри сложенный вчетверо лист в клетку, исписанный с двух сторон.
«Верочка, здравствуй. Пишу тебе, потому что сегодня у тебя день рождения, а никто тебя не поздравит из тех, кто помнит, какой ты была в детстве. Я помню. Ты до пяти лет на печку залезть не могла, плакала, а я тебя подсаживала. Помнишь? Сегодня у нас дождь, а Барон принёс мне мышь и положил на порог, как подарок. Смешной он. Вот, пишу и думаю: когда-нибудь тебе отправлю. Адреса твоего я не знаю, а спросить стыдно. Ты прости меня за те слова. Я же не со зла. Я ж от обиды. Живу хорошо, не жалуюсь. Дом стоит, огород родит. Приезжай, если захочешь. Клава».
Наталья развернула следующее. Тот же почерк, другая дата. Потом ещё. И ещё. Тридцать, сорок писем. Каждый год, на день рождения матери, и иногда просто так, без повода. Тётка писала ей про огород, про погоду, про соседей, про Барона, про то, как заболела, как поправилась, как у бабы Дуси сын приезжал. Писала так, будто сестра сидит напротив и слушает, подперев щёку.
Наталья сидела на полу посреди горницы с письмами на коленях и плакала. Тихо, без рыданий, как плачет человек, которому вдруг вернули что-то давно потерянное. А Барон подошёл, влез к ней на колени, тяжело, всем своим семикилограммовым телом, лёг и замурлыкал. Громко, как трактор.
Она не продала дом на той неделе. И на следующей. Позвонила в агентство, ей назвали цену: восемьсот пятьдесят тысяч, и это ещё хорошо, места красивые, озеро, воздух. Агент, молодой мужчина с вкрадчивым голосом, обещал приехать с покупателями в субботу. Наталья ответила: «Хорошо». А сама пошла мыть окна.
Отчего-то ей захотелось, чтобы в доме было чисто. Не для покупателей, для себя. Она вымыла окна, постирала занавески, отскоблила печь, вымела паутину под потолком. Нашла в кладовке банки с вареньем, малиновым, смородиновым, крыжовенным, подписанные тёткиной рукой: «Малина, 22 год».
Нашла погреб с картошкой и свёклой, и картошка была ещё хорошая, крепкая, хоть ешь. Нашла мешок крупы, мешок сахара, банку мёда, всё чистое, всё сухое. Тётка жила как человек, который всю жизнь готовился к долгой зиме и никогда не позволял себе остаться без запаса.
– Ну ты и хозяйка была, Клавдия Ивановна, – говорила Наталья вслух, расставляя банки. – А я-то думала, ты тут только скучаешь.
Барон лежал на печи, положив морду на лапы.
В пятницу пришла баба Дуся с миской блинов.
– Это тебе, – сказала она. – Ешь, пока горячие. Худая ты, девка, как щепка.
– Спасибо, Евдокия Матвеевна. Проходите.
– Некогда мне. Я тебе вот что скажу. У меня сын, Володька, в Соснове живёт, у него мастерская, он печник. Я ему про тебя говорила, он приедет в воскресенье, трубу посмотрит. А то у вас там тяга хромает.
– Мне не надо, я же всё равно…
– Вот и посмотрит, – невозмутимо сказала старуха. – Не мешает же.
Наталья смотрела на неё с улыбкой. Баба Дуся своё дело знала. Она не уговаривала, не спорила, не давила. Просто делала вокруг неё маленькие шаги, один за другим, как пастух ведёт стадо: незаметно, спокойно, не оборачиваясь, так что и не заметишь, как оказалась там, куда тебя вели.
В субботу приехали покупатели. Чёрная машина въехала в деревню, грохоча по замёрзшей колее, и из неё вышли трое: агент, высокий парень в куртке, а с ним муж с женой, лет сорока пяти, оба в дорогих пуховиках, оба с настороженными лицами городских людей, которые не доверяют ничему, кроме собственной выгоды.
– Мы, в принципе, под дачу, – сказал муж. – Дом, конечно, придётся сносить, фундамент гнилой. Участок, место неплохое. А озеро чьё?
– Ничьё, – сказала Наталья. – Общее.
– Хм. Это плохо. Надо оформлять. А кот этот, он что, тут живёт? Вы нам его убирайте, пожалуйста, мы кошек не терпим. У жены аллергия.
Наталья посмотрела на лавку. Барон сидел там, всё так же прямой, как свеча, с обвитым хвостом, и смотрел не на неё, не на покупателей, а на дорогу. Но Наталье вдруг показалось, что в этой неподвижности было что-то другое.
– Дом сносить? – спросила она тихо.
– Ну да. Мы современный поставим, каркасный.
– А сад?
– Да там яблони старые, всё под бульдозер. Нам лужайка нужна.
– А черёмуха?
– Какая черёмуха?
– У калитки.
– Это? – Муж пожал плечами. – Конечно, под корень. Чёрная, корявая, зачем она?
Наталья медленно вздохнула.
– Знаете что, – сказала она. – Я передумала.
– То есть? – вскинулся агент.
– Передумала. Дом не продаётся.
– Но мы же договорились! Я людей привёз!
– Простите. Я должна была позвонить раньше, но я сама только сейчас поняла. – Она улыбнулась виновато, но твёрдо. – Дом продавать не буду. И кот остаётся. И черёмуха тоже.
Конечно, это было безумие. Она понимала это, провожая взглядом чёрную машину, увозящую обиженных покупателей. Восемьсот пятьдесят тысяч. Её единственный шанс на подушку безопасности. А она отказалась. Ради чего? Ради кота, который не мурлычет, когда его не просят? Ради дома, где печь дымит, а крыша дырявая? Ради тётки, которую она знала по одной фотографии?
Она сидела на крыльце и дрожала, не от холода, от страха. Барон подошёл и сел рядом. Не на лавку, как раньше, а прямо у её ног, на ступеньке. Прижался боком к её сапогу.
– Я дура, да? – спросила она у него.
Барон посмотрел на неё жёлтыми глазами и мурлыкнул. Один раз, коротко, будто сказал: «Не знаю. Но я рядом».
– Вот и хорошо, – сказала она.
В воскресенье приехал печник Володя, сын бабы Дуси. Невысокий, плечистый, лет пятидесяти, с седой щетиной и добрыми глазами. Он вошёл в дом, снял шапку, перекрестился на угол, потом осмотрел печь долго и молча, постукивая костяшками пальцев по кирпичам.
– Печь хорошая, – сказал он наконец. – Дед твой, видать, клал, мастерски. А вот труба забилась, вьюшку менять надо. Я тебе завтра принесу, поставлю. Денег не надо.
– Как не надо? Я заплачу.
– Мать сказала, не брать. И не спорь, а то обидишь.
Она не спорила. Она вообще заметила, что в Заозёрье спорить не принято. Тут если уж решили что-то, то так тому и быть, и лучше принять, чем отказаться.
Через час после ухода Володи пришёл дед Тимофей, сосед через два дома, тощий, длинный, с седой бородой клином, принёс два мешка дров. «Тебе на неделю хватит. Потом ещё привезу». Через два часа пришла вдова Степанида, принесла кастрюлю щей: «Ты ж одна, не успеешь варить, пока обустроишься». Потом какая-то девчонка принесла крынку молока: «Мама прислала». Потом ещё кто-то.
К вечеру на столе стояли щи, блины, молоко, пирог с капустой, банка сметаны и солёные грибы. Наталья смотрела на всё это богатство и не могла вымолвить ни слова.
– Ну что, – сказала баба Дуся, зашедшая под вечер. – Видишь? Деревня не пропадёт.
– Евдокия Матвеевна, я же чужая. Я не знаю никого.
– Ты Клавдина, – коротко ответила старуха. – А Клавдию мы все любили. Она вроде и угрюмая была, а никому в помощи не отказывала. Кому лекарство привезёт из города, кому с детьми посидит, кому рецепт даст. Теперь вот мы тебе. Так и живём. Это называется округа.
Она села на лавку и погладила Барона, который тут же забрался к ней на колени, вопреки обыкновению, не чинясь.
Зима пришла в Заозёрье в середине декабря. Выпал первый настоящий снег, пушистый, глубокий, засыпал дороги, заборы, поленницы, и деревня вся стала белая и тихая, как на открытке. Озеро встало. Над крышами тянулись прямые дымки. Вечерами в окнах зажигались огни, жёлтые, тёплые, и в каждом доме топилась печь.
У Натальи уже была своя. Володя поставил новую вьюшку, и печь пошла, как зверь: жарко, ровно, трескуче. В доме стало так тепло, что можно было ходить в одной рубашке. Она научилась печь хлеб. Не сразу, первые три буханки вышли каменные, их даже Барон есть отказался, а четвёртая получилась пышная, с хрустящей коркой, и Наталья ела её, не отрываясь, прямо горячей, с маслом и мёдом, и чувствовала себя богачкой.
Работа нашлась неожиданно. Бывшая коллега из города, Ирина, позвонила в начале декабря: у них в фирме нужен удалённый бухгалтер на полставки, а то и на ставку, если хорошо пойдёт. Интернет в Заозёрье ловил только на горке за озером, но Володя придумал антенну, поставил на мезонин, и связь появилась. Наталья села за ноутбук на кухонном столе, рядом с тёткиными ходиками, которые она наконец завела, и в первый же вечер, когда отчёт сошёлся до копейки, вдруг рассмеялась вслух.
– Что смеёшься? – спросила баба Дуся, зашедшая на огонёк.
– Радуюсь. Мне ведь казалось, что жизнь кончилась.
– Жизнь не кончается, пока в печи огонь, – серьёзно сказала старуха. – Это главное правило. Запомни.
Однажды в январе, в самые морозы, под сорок, Наталья проснулась ночью от странного звука. Скрежет, потом глухой удар, как будто кто-то упал. Она вскочила, зажгла свет. Тишина. Только Барон сидел на подоконнике, прижав уши, и смотрел во двор.
– Что там? – прошептала она.
Он спрыгнул, подошёл к двери и сел, глядя на неё. Она накинула телогрейку, сунула ноги в валенки, взяла фонарь. Вышла на крыльцо. Мороз обжёг лицо. Над деревней стояла огромная звёздная ночь, и снег искрился так, что можно было читать. А у калитки, в сугробе, лежала лошадь. Серая, с белой звёздочкой во лбу, взмыленная, дрожащая. Рядом валялись сани, перевёрнутые, с вывернутым полозом.
– Господи, – сказала Наталья.
Лошадь подняла голову, всхрапнула, и Наталья увидела в санях человека. Он был тот самый дед Тимофей, сосед. Без шапки, с побелевшим лицом, он лежал, прижимая к груди руку, и слабо шевелил губами.
– Тимофей Иванович! Что случилось?
– Упал… дура… – выдохнул он. – Лошадь понесла… Рука… Кажись, сломана…
Дальше всё было как в тумане: она бежала к бабе Дусе, будила Володю, звонила в скорую, которая ехала сорок минут, а потом они втроём тащили деда в дом, укладывали на лавку, поили горячим чаем с мёдом, пока не приехал фельдшер из Соснова.
Лошадь, оказалось, испугалась волка: серых тут по зиме бывало, хотя редко. Распутали упряжь, поставили в сарай, дали овса. Барон всё это время ходил под ногами, мешал, но Наталья не прогоняла его.
К рассвету фельдшер увёз Тимофея в больницу, сказав, что перелом, ничего страшного, через месяц будет как новенький. Баба Дуся заварила чаю, они сидели вдвоём у печи, красные, усталые, и молчали.
– Ты молодец, – сказала наконец старуха.
– Да я ничего не сделала.
После того случая деревня переменилась к ней окончательно. Раньше Наталью принимали как «Клавдину племянницу»: с добротой, но чуть-чуть настороженно, как принимают человека, который может в любую минуту уехать.
Теперь она стала своей. Её звали на посиделки, приглашали на дни рождения, советовались про семена и рассаду, просили проверить квитанции за свет, потому что оказалось, что бухгалтер в деревне на вес золота.
Дед Тимофей, выйдя из больницы с гипсом, пришёл к ней с банкой мёда.
– Ты мне жизнь спасла, – сказал он.
– Да нет. Это лошадь вас сама привезла.
– Лошадь привезла. А дверь кто открыл? Если б ты не открыла, я бы там до утра замёрз.
– Это Барон разбудил.
– Значит, Барон спас, – серьёзно согласился дед. – Добрый кот. Хороший. Клавдия говорила, он у неё самый умный на свете. Я смеялся. А выходит, зря.
В феврале Наталье позвонил агент.
– Наталья Сергеевна, я насчёт вашего дома. Тут покупатели нашлись. Серьёзные. Из Москвы, под турбазу. Готовы дать миллион двести.
Миллион двести. Она стояла у окна, глядя на заснеженное озеро, на чёрные силуэты рыбаков вдалеке, на розовую полосу заката. За спиной тихо урчала печь. На подоконнике сидел Барон, смотрел на неё внимательно.
– Нет, – сказала она. – Спасибо, но нет.
– Вы подумайте…
Весна в тот год пришла рано. В конце марта снег ушёл с полей, оставив чёрные проталины, по которым важно расхаживали грачи. Озеро вскрылось с грохотом, и лёд двинулся к дальнему берегу, как огромное стадо белых зверей. Над деревней запахло землёй, дымом и талой водой, этим особым весенним запахом, от которого хочется идти куда-то далеко, босиком, и не возвращаться.
Наталья вскопала огород. Сама, лопатой, с непривычки обожгла ладони, но вскопала. Баба Дуся стояла у забора и командовала: «Глубже! Картофель любит глубину!» Дед Тимофей, с гипсом, снятым месяц назад, принёс рассаду помидоров. Володя-печник привёз две машины навоза. Степанида принесла семена моркови.
– Не хочу я моркови, – смеялась Наталья. – Я же не умею.
– Умеешь, – отрезала старуха. – Просто ещё не знаешь, что умеешь.
В мае, когда зацвела черёмуха, та самая, чёрная, корявая, которую приезжие собирались пустить под бульдозер, Наталья сидела на лавке у крыльца. Была тёплая вечерняя тишина, пахло цветущим деревом так сладко, что кружилась голова. Облака на западе горели розовым и золотым. Озеро лежало гладкое, как зеркало.
Барон сидел рядом, на той же лавке. Он смотрел прямо перед собой, но теперь смотрел не на дорогу, а на цветущую ветку, на пчёл, жужжавших над ней, на солнце, зацепившееся за крышу бани.
К калитке подошла баба Дуся с палкой.
– Ну что, девка, – сказала она. – Не жалеешь?
– Нет, Евдокия Матвеевна.
– Вот видишь. А ты его хотела в коробку.
– В сумку, – поправила Наталья и улыбнулась. – Хотела. Стыдно.
Она ушла. Наталья осталась сидеть. Стемнело, на небе зажглись звёзды, и в соседних домах загорелись окна, жёлтые, тёплые. В окне у бабы Дуси мелькнула тень. Где-то залаяла собака, ей откликнулась другая. Озеро чуть слышно плеснуло.
Барон поднялся, потянулся, выгнув спину дугой, и спрыгнул с лавки. Подошёл к крыльцу, сел у двери и оглянулся на Наталью. Не требовательно, не нетерпеливо, а просто напоминая: пора, мол, хозяйка, домой.
– Иду, – сказала Наталья. – Иду, Барон.
Она встала. Распахнула дверь. Из сеней потянуло теплом, запахом хлеба и сухих трав. Барон, не оглядываясь, пошёл вперёд, уверенно, как ходят по своему дому, а она вошла следом и закрыла дверь. И в окне загорелся свет.
Тот самый, которого так ждал на лавке серый кот. Целых полгода.
Автор: Ирина Чижова
