Тут на Димона Медведа свалилось нежданное счастье – царь лично поручил ему возглавить официальную делегацию, направленную в Иран за торжественные закопашки покойного папаши нынешнего рахбара Али Хаменеи…
Для Димона, который без устали сражался нон-стоп с водкой и укронацыстами, это высокое доверие было неожиданностью…
Потому что когда царь его напутствовал на закопашки, Димон даже в какой-то момент вновь ощутил себя самодержцем, коим царь ненадолго назначил его, когда еще типа уважал конституцыю и решил один срок пересидеть в кресле премьер-министра, дабы его не попрекали неуважением к демократии…
Поэтому он щелкнул каблуками, даже несмотря на то, что в глубинах его расшатанной памяти тлели смутные обрывки информации за то, что этот самый Хаменеи вроде бы давно уже умер и он в узком кругу кремлевских соратников его классно помянул, когда в Москве еще лежал снег…
Тем более, что по законам плагиата… тьфу… шариата… из уважухи к усопшему предписано хоронить умершего как можно скорее, желательно в тот же день до захода солнца, либо на следующий рано утром, если смерть наступила вечером или ночью.
Но то ли у них там, в Персии солнце никак не могло зайти, то ли до сих пор не взошло, хз…
- Яволь, мой фюрер, будет исполнено, - четко сказал Димон и почти ровной походкой вышел из тронно-чемоданного зала…
Потом приказал холую загрузить в самолет два… Нет три ящика поминалки… Потому что у мусульман с бухлом строго, и, ощущая, что он вновь превращается из Димона в Дмитрия Анатольевича, убыл в аэропорт «Шереметьево», который как раз открылся на вылет после двенадцатичасовой паузы в связи с очередным визитом в Москву украинских дронов…
В Тегеране его встретил посольский лимузин и в сопровождении кортежа их персидских мотоциклистов его прямиком повезли в президентский дворец, где проводили в какую-то комнату типа прихожей, где на табуретке сидел безучастный очень толстый, можно даже сказать, жирный перс в военной форме, который увлеченно ковырялся в носу, и оставили одного.
Дмитрий Анатольевич подождал, покашлял, потопал ногами, и когда дверь кабинета открылась, и в переднюю вышел президент Ирана Пездешкиян, Дмитрий Анатольевич поклонился ему вежливо, но с достоинством, и по-английски сказал:
– Моя фамилия Медведев. Я являюсь руководителем...
Не успел он договорить, как Пездешкиян выхватил из кармана грязный платок, уткнулся в него носом и заплакал.
– ...похоронной делегации из Москвы...
– Как же, как же, – перебил Пездешкиян, отнимая платок от лица. – Я как только глянул на вас, догадался, что это вы! – тут он затрясся от слез и начал вскрикивать: – Горе-то, а? Ведь это что ж такое делается? А?
– Сионистской ракетой убило? – шепотом спросил Медведев.
– Начисто, – крикнул Пездешкиян, и слезы побежали у него из-под пенсне потоками, – начисто! Я был свидетелем. Верите – раз! Голова – прочь! Правая нога – хрусть, пополам! Левая – хрусть, пополам! Вот до чего эти высокоточные сионистские ракеты доводят! – и, будучи, видимо, не в силах сдержать себя, Пездешкиян клюнул носом в стену рядом с зеркалом и стал содрогаться в рыданиях.
Медведев был искренне поражен поведением главы государства. «Вот, говорят, не бывает в наш век сердечных людей!» – подумал он, чувствуя, что у него самого начинают чесаться глаза. Однако в то же время неприятное облачко набежало на его душу, и тут же мелькнула змейкой мысль о том, что не является ли это персидским лицемерием, ибо и такие примеры в жизни бывали.
– Простите, вы были таким близким другом покойного рахбара Али? – спросил он, утирая рукавом левый сухой глаз, а правым изучая потрясаемого печалью Пездешкияна. Но тот до того разрыдался, что ничего нельзя было понять, кроме повторяющихся слов «хрусть и пополам!». Нарыдавшись вдоволь, Пездешкиян отлепился наконец от стенки и вымолвил:
– Нет, не могу больше! Пойду приму триста капель эфирной валерьянки! – и, повернув к Медведеву совершенно заплаканное лицо, добавил: – Вот они, высокоточные сионистские ракеты-то...
– Я извиняюсь, мне вас обождать, чтобы вместе идти к гробу прощаться? – спросил Дмитрий Анатольевич, мучительно думая о том, с чего бы это президент государства с не самыми гуманными традициями оказался таким удивительным плаксой.
– Нет! – ответил Пездешкиян, - прощаться это с ним, - и указал пальцем на безмолвного военного.
Медведев вытаращил глаза, полагая, что ослышался.
– Нет, не в силах, нет мочи, – шмыгая носом, продолжал Пездешкиян, – как вспомню: ракета по ноге... один осколок пудов десять весит... Хрусть! Пойду лягу в постель, забудусь сном, – и тут он исчез из передней…
Жирный перс извлек мизинец из правой ноздри, внимательно его рассмотрел, обтер о штанину, встал с табуретки, взял Медведева за плечо и на чистом русском языке сказал: - Ну что, братан, пошли что ли…
И они медленно пошли длинными подземными коридорами в тот зал, где после более чем четырех месяцев пребывания в холодильнике были выставлены гробы рахбара Али и его родственников, накрытых высокоточной сионистской ракетой 28 февраля…
Над Тегераном всходило солнце, день только занимался, а значит все законы исламского похоронного канона Джаназы были соблюдены…
