Когда она вышла на лестничную клетку в первый раз, он замер. Сердце, которое восемь лет билось исключительно ради Людмилы Петровны и творожных уголков, вдруг...Читать далее
Когда она вышла на лестничную клетку в первый раз, он замер. Сердце, которое восемь лет билось исключительно ради Людмилы Петровны и творожных уголков, вдруг затрепетало...
Можно ли путешествовать во времени? Современная человеческая наука пока уклоняется от прямого ответа на этот вопрос. Люди вообще осторожничают с определениями.
А вот наука кошачья вполне признает такую возможность. Да, кошки уверены, что обитают ровно в том времени, в каком хотят. И перемещаться им в нем ничего не мешает...
Вот и кот Аркадий свято верил в такие путешествия. Более того, он проживал в маленькой квартирке в старом сталинском доме, которую иначе, как машиной времени, и не назовешь. Себя же он считал машинистом.
Название он придумал сам. Хозяйка – Людмила Петровна, разумеется, ничего о мыслях питомца не знала, но в прошлое возвращалась охотно. И квартира уносила ее то в пятидесятые, то в шестидесятые, то в семидесятые. Остановки, как водится, без объявления.
В путешествия она отправлялась с обширным багажом. Багаж этот лежал, висел и стоял везде.
На комоде выстроились фарфоровые слоники, числом семь, как полагается. На стенах теснились фотографии в рамках, и на каждой Людмила Петровна была молода, кудрява и смотрела в объектив так, будто знала про фотографа что-то смешное.
В книжном шкафу пылились тома с рассыпающимися корешками, а патефон, который не играл с восемьдесят четвертого года, стоял на самом почетном месте.
Пахло в квартире нафталином, лавандой, подсохшими апельсиновыми корочками и яблочным пирогом. Для Аркадия это был самый родной и любимый аромат.
Рабочий день усатого машиниста начинался в семь утра. Он выходил из теплой вмятины на диване и тактично кашлял у двери спальни.
— Аркашенька, голубчик, — отвечал ему надтреснутый голос, — а ты знаешь, какое число? Двенадцатое сентября. Мы с Колей сегодня идем в парк.
Это значило, что рычаг стоит на шестьдесят втором году. Коля, давно покойный муж, в шестьдесят втором только собирался сделать предложение, и вся квартира в такие утра жила его будущим визитом.
Людмила Петровна доставала из шкафа крепдешиновое платье в горошек, и Аркадий с достоинством наблюдал, как она кружится перед зеркалом. Счастливая и влюбленная.
Он любил ее наряды. Особенно шляпки, а их было одиннадцать: соломенная с вишнями, фетровая с вуалью, бархатная, похожая на перевернутую кастрюльку, и еще одна, лиловая, которую Аркадий считал просто произведением искусства.
Он разбирался в нарядах лучше, чем показывал. Однажды, когда Людмила Петровна примерила шляпку с пером, он так выразительно мяукнул, что она рассмеялась и сказала:
«Вот единственный мужчина, который понимает женскую душу».
Сам Аркадий считал, что в этом нет ничего удивительного. Он был рыжий, пушистый, с белой манишкой, а значит, понимал толк в элегантности.
Обязанностей у машиниста хватало.
Первая: терпеть поглаживания. Людмила Петровна гладила его долго, обстоятельно, будто натирала морковку в салат. Приговаривала: «Ах ты, мой красавец». А сама в эти моменты уносилась в сладостные воспоминания о минувшем.
Аркадий лежал у нее на коленях с видом мученика и урчал, потому что мученику полагается терпеть даже самое нестерпимое.
Вторая: слушать истории. Он знал их наизусть, как старый дьякон знает службу.
Историю про то, как на студенческом вечере в пятьдесят восьмом Коля уронил поднос с пирожными ей прямо под ноги...
Историю про поездку в Сочи, где Людмила Петровна впервые увидела море и от волнения съела три порции мороженого подряд...
Историю про соседку Клавдию Семеновну, которая в семидесятом достала югославские сапоги и три недели ходила по двору, глядя на всех сверху вниз, хотя была ростом метр пятьдесят.
Аркадий мог бы подсказывать, если бы умел. В самых драматичных местах он, правда, вздыхал вовремя, и этого хватало для настроения.
Третья обязанность была самой приятной: дегустация. Людмила Петровна пекла пироги с капустой, яблочные шарлотки и ватрушки, которые, по твердому убеждению кота, могли конкурировать с лучшими произведениями мировой кулинарии.
Он получал свою долю: кусочек курицы, ложечку сметаны, а иногда, по большим праздникам, творожный уголок, который строжайше запретил ветеринар.
— Ничего, — шептала Людмила Петровна, — доктор не узнает.
Аркадий, разумеется, никому не говорил...
*****
Так они и жили.
Время в квартире текло иначе, чем за окном. Там менялись телефоны, вывески и цены на молоко, а здесь с девяти утра до обеда мог стоять тысяча девятьсот пятьдесят девятый год, потом наступали шестидесятые, а к вечеру в окно заглядывали семидесятые.
Аркадий никогда не жаловался. Он понимал: тот, кто умеет возвращаться в прошлое, не так одинок, как тот, кто живет только настоящим. И если ради этого нужно слушать про югославские сапоги в сто двадцатый раз, пусть так...
Беда пришла, как это обычно и бывает, в образе роковой красавицы.
Василиса переехала в соседнюю квартиру осенью. Это была кошка редкой красоты: белоснежная, с голубыми глазами и изящным хвостом.
Когда она вышла на лестничную клетку в первый раз, Аркадий наблюдал за подъездом через приоткрытую дверь.
Он замер. Сердце, которое восемь лет билось исключительно ради Людмилы Петровны и творожных уголков, вдруг затрепетало.
— Здравствуйте, — сказала Василиса.
Голос у нее был нежный, как свежие сливки.
— Здравствуйте, — ответил Аркадий и неожиданно для себя поклонился.
С этого дня машинист начал сбиваться с графика. Он выбирался на крышу по пожарной лестнице чаще, чем полагалось. Отвлекался от хозяйкиных историй. Пропустил однажды шестьдесят второй год, и Людмила Петровна три часа растерянно искала очки, потому что в шестьдесят втором их у нее еще не было.
Он ходил за Василисой по пятам, как второй хвост. Она грелась на черепице в лучах закатного солнца, и шерсть ее сияла, как нимб.
В тайне от хозяйки он водил красавицу на экскурсии по своему королевству. Горделиво показал ей лучшую в доме батарею на кухне, самый мягкий угол дивана и шкаф, в котором жили одиннадцать шляпок.
Василиса понюхала лиловую и чихнула.
— Пыльная, — сказала она. — Как и все у вас тут.
Аркадий решил, что это шутка. Влюбленные вообще склонны толковать все в пользу предмета обожания, как самые настоящие адвокаты.
Временами Аркадий думал, что неплохо бы ему остепениться и завести семью. Чем Василиса не годится ему в спутницы жизни? Какие бы у них могли котята получиться...
Вот только смущало его одно обстоятельство:
— Знаешь, милый, — вещала иногда Василиса, лежа на коврике у двери, — вчера я видела сон про рыбу. Огромная такая рыба. И я ее съела. А потом оказалось, что это была не рыба, а, ну, кажется, колбаска.
— Любопытно, — отвечал Аркадий, пытаясь найти в этом хоть какой-то смысл.
— А еще хозяйка купила мне бантик. Розовый. Я в нем такая милая! Правда? Правда же?
— Очень, — говорил он вежливо.
Но время шло, а интересных тем для разговоров у них не появлялось. Честно говоря, Василису мало что в этой жизни интересовало, кроме нее самой. Ну, может быть, еще сардин или паштета.
К историям из богатой на события жизни Аркадия она оставалась холодна. А про бантики коту слушать становилось с каждым днем все сложнее.
Однако красота творит чудеса, и он исправно приходил к ней на свидания на крыше, хоть уже и без прежнего воодушевления...
Однажды вечером Людмила Петровна достала альбом и стала показывать Аркадию фотографии, будто видел он их впервые.
Вот Коля в шляпе. Вот они на набережной в Ялте. Вот чья-то свадьба, где все давно уже умерли или уехали. Она водила пальцем по глянцевым лицам и тихонько смеялась.
Аркадий поймал себя на мысли, что тихие слова хозяйки его убаюкивают. Он слышал их тысячи раз, но мог бы слушать еще столько же, и они бы ему не надоели. Просто за ними стояла жизнь.
Погружение в прошлое? Не для того ли он на свет родился, чтобы под мечтательный шепот Людмилы Петровны снова и снова отправляться в путешествие?
Возвращаясь однажды домой с очередного свидания, где обсуждали исключительно прелесть бантиков, Аркадий остановился у форточки и услышал, как в комнате Людмила Петровна тихо напевает старую песню.
А потом она поставила на пол блюдце с его любимой курицей и сказала:
— Ну вот, Аркашенька пришел. Загулялся совсем!
И Аркадию вдруг стало стыдно.
На следующий день он пришел на свидание и сказал Василисе все. Коротко, с достоинством, как и подобает кавалеру старой школы:
— Прости, — сказал он. — Ты очень красива. Но у меня есть дело, которое важнее красоты. У меня пассажирка. И расписание.
— Какое расписание? — не поняла Василиса. — Расписание чего?
— Времени, — просто ответил Аркадий и ушел.
Было трудно не оглянуться, потому что хвост у Василисы действительно был замечательный. Но верность долгу, как известно, не терпит сомнений.
*****
Всю неделю Аркадий печалился. Людмила Петровна, заметив его угасший взгляд, нарочно готовила курицу и рассказывала самые смешные истории из середины шестидесятых. Он ценил ее старания и вежливо урчал.
Однажды вечером он сидел на подоконнике и смотрел во двор. Над дорогой сиял фонарь, листья кружились в желтом свете медленно и с достоинством.
Внизу гуляла Василиса. А рядом с ней, неуклюже перебирая лапами, вышагивал дворовый кот по прозвищу Пирожок: толстый, лохматый и до неприличия счастливый. Он что-то горячо ей рассказывал, смешно шевеля усами.
Аркадий смотрел на них, и в груди его что-то слегка кольнуло. А потом вдруг отпустило.
Из комнаты донесся голос Людмилы Петровны:
— Аркашенька, иди сюда, голубчик! Сегодня у нас, кажется, семьдесят третий год. Помнишь, как мы с Колей на даче малину собирали?
Он, конечно, знал, что рано или поздно машина перестанет слушаться и встанет на какой-нибудь последней станции. Но Аркадий считал, что тревожиться о конечной остановке, пока в духовке подходит пирог, занятие недостойное.
Кот спрыгнул с подоконника и отправился на рабочее место. В их квартире нынче семьдесят третий, время течет ровно, а по телевизору показывают «Брильянтовую руку». Не счастье ли?
Машинист занял рабочее место и включил урчание на полную мощность.
Автор ВЛАДИМИР МАТВЕЕВСКИЙ



















